ЧЕЛОВЕК-ВОЛК [Панкеев С.К.]. Воспоминания Человека-волка (1971). [ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ].
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
Вернуться к первой части:
Предисловие Мюриэл Гардинер
1886-1904. Введение
1905-1908. Бессознательная печаль
Вернуться ко второй части:
1908. Испанские замки
1909-1914. Переменчивость в решениях
1914 — 1919. После моего анализа
Окончание моего анализа у профессора Фрейда совпало с убийством австрийского наследного принца, эрцгерцога Франца Фердинанда, и его жены, герцогини Хохенберг. В это роковое воскресенье 28 июня 1914 года стояла очень жаркая и душная погода; я прогуливался по Пратеру и в своих мыслях возвращался к годам, проведенным в Вене, когда все казалось таким интересным и познавательным.
Незадолго до конца моего лечения Тереза приехала в Вену, и мы вместе нанесли визит профессору Фрейду. Я не ожидал, что Тереза произведет на него такое благоприятное впечатление. Он был от нее в восторге и даже заметил, что ранее у него сложилось о ней явно ошибочное представление, на самом же деле она «выглядит как царица». Он был не только поражен ее внешностью (очевидно, он сомневался, действительно ли Тереза так красива, как я ее описывал), но и приятно удивлен ее сдержанным и серьезным характером. Таким образом, мое намерение жениться на Терезе встретило на этот раз его полное одобрение.
Поскольку все, как казалось, складывается наилучшим образом, с прогулки по Пратеру я возвратился в очень оптимистическом настроении. Едва я вошел в мою комнату, как горничная вручила мне экстренный выпуск газеты, сообщающий об убийстве эрцгер-цогской пары.
Когда на следующий день я посетил профессора Фрейда, чтобы с ним попрощаться, мы, естественно, говорили о событиях прошедшего дня. Насколько все мы были далеки тогда от мысли о том, что убийство эрцгерцога в Сараево приведет к первой мировой войне, становится очевидным из высказывания профессора Фрейда (который был, конечно же, далек от политики): если бы Франц Фердинанд пришел к власти, война между Австрией и Россией, вероятно, была бы неизбежной.
Я пробыл в Вене на пять дней дольше, чем предполагалось. Тем временем останки убитой супружеской четы были перевезены в Вену и готовилось их захоронение в часовне Замка Артшетте-на — частной собственности эрцгерцога. Из газет я узнал, что в одиннадцать часов ночи два гроба, которые предстояло доставить на Западную железнодорожную станцию, провезут через Мария-шлфер-штрассе. Я взял такси и направился на Марияхилфер-штрассе, где в ожидании траурной процессии собралось уже много автомобилей и экипажей. Шел дождь. Наконец, в мерцающем свете факелов я увидел два катафалка, которые двигались друг за другом на довольно значительном расстоянии. Как мне объяснили, это означало, что эрцгерцог женился на женщине, которая не была ему ровней по знатности рода. Катафалки с гробами двигались довольно быстро, что создавало впечатление спешки, в глаза бросалось отсутствие церемониальное™. Лишь необычно поздний час и сопровождение катафалков военными атташе иностранных держав указывали на то, что в последний путь отправляются не совсем обычные смертные.
Через два или три дня я уехал из Вены. Вначале я отправился в Бад Толц в Баварии, где Тереза и ее дочь Эльза принимали ванны Мы с Терезой планировали пожениться осенью и даже не подозревали о том, что война может разрушить все наши планы Лето я собирался провести в нашем поместье на юге Россия, а Тереза с Эльзой должны были остаться со своими родственниками в Мюнхене
Проведя неделю в Бад Толце, я поехал через Мюнхен в Берлин, где меня ожидали мама и ее старшая сестра, с которыми я должен был возвращаться в Россию. В Берлине уже начались сильные антирусские настроения. Когда на улице мы начинали говорить на русском языке, то чувствовали на себе враждебные взгляды прохожих; некоторые из них даже угрожали нам кулаками. Наша гостиница на Унтер дер Линден находилась всего в нескольких шагах от русского посольства. В последнюю ночь нашего пребывания в Берлине мы несколько раз просыпались от воплей толпы, которая практически взяла в осаду русское посольство. Через несколько часов после того, как наш поезд пересек границу Германии с Россией, мы узнали о том, что началась война.
По возвращении в Одессу мать, как это было принято, решила отслужить в церкви мессу. Во время этой мессы не был забыт и профессор Фрейд, так мама хотела выразить ему свою признательность за мое успешное лечение Итак, православный священник торжественно молился за благополучие «Сигизмунда», которого он, вероятно, считал одним из членов нашей семьи теперь, когда между Россией и Германией разразилась война и нас с Терезой разделяли воюющие войска и окопы, как мы могли осуществить свои планы о браке9 Тем не менее я не отказался от надежды каким-то образом привезти Терезу в Одессу. Этот вопрос я обсудил с матерью. Вначале она противилась моему браку с Терезой и даже выбрала мне другую невесту — конечно же, на свой вкус. Наконец, она осознала, что ничто не сможет изменить мое решение жениться на Терезе и дала свое согласие. Сейчас она была уже готова даже обсуждать этот вопрос с нашим юристом и поручила ему сделать все, что в его силах, для того, чтобы Тереза получила разрешение на въезд в Россию.
Мне ничего не оставалось делать, как только терпеливо ждать. Так как у меня не было братьев и, следовательно, я был что называется «единственным сыном», то, согласно действующим тогда в России законам, я освобождался от воинской службы и мне не нужно было идти в армию. Таким образом, ничто не мешало мне осуществить мой план и провести лето в нашем имении, в окружении близких, что меня очень радовало. Наше имение было очень красивым: огромный, напоминающий замок, сельский дом, окруженный старым парком, который постепенно переходил в лес. Здесь был также пруд, достаточно большой для того, чтобы называться озером.
Сельская местность юга России, где я вырос, всегда обладала для меня особым очарованием. Если в жаркий, знойный день скакать верхом или ехать по полям и болотам, могут возникнуть небольшие миражи — вода или деревья, которые неожиданно исчезают, а потом вновь появляются на горизонте уже в другом месте. Особенно красивым мне представлялся пейзаж на закате, когда солнце, опускаясь все ниже и ниже, утрачивает свое последнее сияние и обволакивает равнины мягким светом, заставляя исчезать все нарушающие пейзаж детали.
Моя мать относилась к своей семье с глубокой нежностью. Три ее брата умерли еще в ранней юности. Вероятно, эти смерти оставили глубокий след в ее сознании. Она часто рассказывала о своих братьях. Самый младший из них умер в возрасте .восьми лет. Я очень хорошо помню, как эта история поразила мое детское воображение,— особенно то, что, предчувствуя свою неминуемую смерть, он говорил о ней совершенно спокойно и умиротворенно: уже перед самой смертью он попросил мою мать отдать нищим все из его маленькой копилки.
Из всех оставшихся в живых родственников моей мамы ближе всех была к ней тетя Евгения. Евгения, будучи еще молодой женщиной, потеряла мужа, умершего от туберкулеза, и с тех пор жила в нашем доме вместе со своим сыном Сашей, который был на восемь лет младше меня. Она была очень спокойным человеком, не проявляла интереса ни к чему, за исключением своего сына, и целыми днями могла просиживать на диване, выкуривая одну сигарету за другой. У тети Евгении было небольшое имение на Северном Кавказе, где она часто проводила лето вместе со своим сыном.
Поскольку Саша рос вместе со мной, я привык считать его своим младшим братом. Мне очень нравился этот живой и умный мальчик. Он интересовался литературой и писал стихи, некоторые из них даже публиковались. У Саши были белокурые волнистые волосы и внешность эстета.
В 1914 году я не знал о том, что Саша собирается жениться, и был очень удивлен, услышав об этом от своей матери. Я узнал, что его невеста — дочь профессора математики, жившего в городе недалеко от имения тети Евгении. Поскольку профессор, его жена и дочь Лола часто проводили свободное время в имении моей тети, Саша и Лола знали друг друга с самого детства.
Мы ожидали скорого приезда их обоих; свадьба должна была состояться в нашем имении Когда они приехали и я впервые увидел Лолу, не могу сказать, чтобы я нашел ее особенно привлекательной У нее были пепельно-белокурые волосы и прекрасные голубые глаза, но лицо ее показалось мне слишком полным Когда мы ближе познакомились, мое впечатление о ней стало гораздо более благоприятным. Она всегда находилась в хорошем расположении духа, обладала весьма посредственным интеллектом, и с ней было очень легко общаться. Если быть до конца откровенным, то, поскольку ей было всего лишь семнадцать лет, некоторые ее высказывания казались несколько ребяческими, что часто бывало очень забавно
В компании Саши и Лолы я проводил почти целый день и обнаружил, что жизнь в имении стала значительно веселей и разнообразней. Лола казалась мне теперь более хорошенькой, чем прежде Вскоре в нашей сельской церкви состоялось венчание.
С самого первого дня нашего знакомства Лола проявляла ко мне большую симпатию. Вначале я интерпретировал ее знаки внимания и привязанность как чисто дружеские чувства. Однако вскоре я заметил, что поведение Лолы по отношению ко мне в значительной степени переходило границы того, что можно было бы назвать безобидной дружбой Многозначительные и соблазнительные взгляды, которые она бросала на меня, не стесняясь присутствия Саши, были слишком откровенны для того, чтобы я мог их неправильно истолковать. То, что Саша не выказывал никаких признаков ревности, казалось мне не менее удивительным, чем поведение Лолы, которая, между прочим, едва вышла из детского возраста, не говоря уже о том, что она только что вступила в брак с таким милым и симпатичным молодым человеком. Я спрашиваю себя, что же все это означает и чем закончится. В ближайшем будущем молодая пара собиралась навестить родителей Лолы, живших на Северном Кавказе, и я говорил себе, что все завершится само собой. Помимо этого, я надеялся все же добиться въездной визы в Россию для Терезы и считал, что приезда Терезы и нашей последующей за этим свадьбы будет достаточно для того, чтобы положить конец посягательствам Лолы.
За один или два дня до отъезда Лолы и Саши на Кавказ мы случайно оказались с Лолой одни в темной комнате. Она обвила мою шею руками, страстно меня поцеловала и убежала. Много лет спустя мама рассказала мне о том, что между Сашей и Лолой никогда не существовало супружеских отношений. Мама считана, что Саша, знавший .Лолу с раннего детства, всегда относился к ней как к товарищу по играм и испытывал к ней лишь братские чувства.
Позже Саша и Лола развелись, а затем оба снова вступили в брак; однако это не помешало им и впредь оставаться друзьями. Говорили, что второй брак Саши был очень счастливым. Лола приспособилась к новым обстоятельствам и стала актрисой. По слухам, она пользовалась на сцене значительным успехом. В возрасте тридцати шести лет она умерла от рака груди.
Не прошло и двух недель со времени отъезда Саши и Лолы, как наш поверенный уведомил меня, что ему удалось получить для Терезы въездную визу. По его словам, это было не так-то просто, поскольку к Терезе относились как к иностранке, представляющей враждующую с нами страну, однако все сложности были преодолены, и на следующий день нам предстояло явиться во дворец к губернатору, который лично вручил мне бумаги, позволявшие Терезе въехать в Одессу. Губернатор принял нас очень благосклонно и, как мне показалось, отнесся к моему ходатайству с полным пониманием. Он даже позволил себе лирическое замечание о том, что бывает очень грустно, когда политические преграды приводят к разделению двух любящих душ.
По-отцовски благословив наш брачный союз, он сел за стол и подписал бумаги, которые затем были мне торжественно вручены. Все, что оставалось, это послать их Терезе, что -было не очень сложно, поскольку почта в Германию доставлялась через нейтральные страны.
Я отправил въездную визу Терезе, и она целой и невредимой прибыла через несколько недель на небольшом пассажирском пароходе, курсировавшем между Одессой и маленьким румынским портом Галати. К счастью, когда она садилась на пароход, ее бумаги проверял один русский офицер, отрекомендовавшийся ей моим бывшим одноклассником, имя его она так и не смогла потом вспомнить.
На первый взгляд, все выглядело так, как будто бы между моей мамой и Терезой сложились хорошие взаимоотношения. Однако я испытывал некоторое беспокойство по поводу того, сможет ли Тереза приспособиться к жизни в нашем семейном кругу и в совершенно чуждой ей среде. Она была родом из маленького провинциального немецкого городка. Ее отец, преуспевающий бизнесмен, вследствие одной неудачной сделки потерял все свое состояние. Под давлением своей семьи Тереза вышла замуж за респектабельного человека, который, однако, оказался для нее очень плохой парой, и вскоре их брак распался. За этим последовали и другие беды: Тереза потеряла мать, а через несколько дней умер и ее отец. Взгляды, привитые Терезе в родительском доме, были характерны для среды, совершенно отличавшейся от нашей, и казались нам несветскими.
Вскоре после ее приезда в Одессу мы поженились. Когда мы возвращались домой в экипаже, Тереза схватила мою руку, поцеловала меня и сказала сдавленным голосом: «Я желаю тебе большого счастья в твоем браке» Эти слова показались мне странными Почему она сказала о «моем браке», а не о «нашем браке», как если бы -я женился не на ней, а на другой женщине.
Тереза приехала в Россию в самый неблагоприятный момент Война между Россией и Германией только началась, и каждый был преисполнен ненависти ко всему немецкому Еще более усугубляло ситуацию то, что Тереза ни слова не говорила по-русски Она не знала и французского, который хоть немного мог бы облегчить положение Ее единственным преимуществом была несомненно южная внешность, кто угодно мог принять ее за итальянку или испанку, но только не за немку
Еще больше все усложнялось тем, что вскоре ожидалось возвращение из кавказского путешествия Саши и Лолы Я задавал себе вопрос, каким образом смогут поладить между собой столь различные люди как Тереза и Лола. Я упрекал себя также в том, что слишком легкомысленно отнесся в свое время к ухаживаниям Лолы К несчастью, мои предчувствия более чем оправдались. Уже самая первая встреча двух женщин поставила меня в крайне затруднительное положение.
И Лола, и Саша поздоровались с Терезой очень холодно, и, несмотря на то, что Саша немного знал немецкий, он даже не попытался с ней заговорить. Лола, казалось, вообще ее не замечала. Она обращалась лишь непосредственно ко мне, и все ее поведение явно указывало на то, что она не имеет ни малейшего намерения отказываться от своих соблазнительных уловок.
Через несколько дней, когда она думала, что Тереза ее не видит, Лола снова принялась за свои кокетливые взгляды. Для Терезы это поведение не могло остаться незамеченным, в результате чего она устроила сцену ревности и, в конечном счете, объявила, что не собирается жить с Лолой под одной крышей. Она обвинила мою мать и тетю Евгению в том, что они пассивно сносят поведение Лолы. К сожалению, я тоже вынужден был допустить, что мама и тетя Евгения ни во что не хотели вмешиваться и отказывались обращать внимание на провокационное поведение Лолы.
Конечно, так не могло дальше продолжаться. Я решил открыто обсудить с мамой сложившуюся ситуацию. Однако она не пожелала участвовать в обсуждении, а лишь попыталась меня успокоить и все дело представить как нечто безобидное и несущественное.
Исходя из этого, я сказал матери, что мы с Терезой на несколько месяцев отправляемся в путешествие и что к нашему возвращению мама должна найти в городе подходящее жилье для тети Евгении, Саши и Лолы. Мое решение уехать из Одессы вместе с Терезой побудило мою мать согласиться на мое предложение и пообещать, что по нашем возвращении Лола больше не появится в этом доме. Наступившую зиму мы с Терезой провели в Москве, где она чувствовала себя значительно лучше, чем в Одессе. Ярко выраженный континентальный климат этого города менее располагал к бесконечным простудам и бронхитам, которыми она страдала в мягком, приморском климате Одессы.
Тереза была в восторге от Кремля с его старинными церквами и башнями, ей даже нравились кружащие над ним вороны. Ей казалось, что они прекрасно вписываются в пейзаж и оживляют его Мы часто посещали Московский театр искусств, который Тереза очень полюбила. Само собой разумеется, что вскоре после своего приезда в Одессу Тереза с большим усердием и настойчивостью начала учить русский язык и уже достигла того уровня, когда легко могла следить за событиями на сцене. В Москве она даже удвоила свои усилия, добившись того, что по возвращении в Одессу уже сравнительно легко могла вести беседу на русском языке.
.Я не отказался от мысли получить степень по праву и лицензию, дающую право практиковать, хотя свою учебу в Юридической школе прервал еще весной 1908 года, уехав в Мюнхен к профессору Крапелину Обычный курс права в российском университете занимает четыре года, после чего при успешной сдаче государственных экзаменов, вы получаете те же права, что и юрист в Австрии или Германии. Однако если кто-то не завершил четырехлетний курс, как было со мной, или изучал право за границей, он все равно должен был сдавать государственные экзамены, но уже экстерном, и лишь по результатам экзаменов получал те же права и тот же диплом, что и студенты, в течение четырех лет проучившиеся в русской Юридической школе. Все это было возможно при условии, что соискатель окончил ранее русскую гимназию гуманитарного профиля, сдав вступительные экзамены в колледж. Более того, для сдачи экстерном необходимо было получить специальное разрешение из Министерства образования, находившегося в Санкт-Петербурге.
Проходя в Вене анализ у профессора Фрейда (на что ушли годы), я договорился с одним студентом, приезжавшим в Вену, что он будет привозить мне все книги, рекомендованные для студентов одесской Юридической школы, и начал готовиться к сдаче государственных экзаменов в Одесском университете. Сейчас, находясь зимой 1914/15 г в Москве с Терезой, я обрел душевное спокойствие, необходимое для того, чтобы фундаментально подготовиться к сдаче экзаменов следующей весной. После того как я получил разрешение из Министерства образования, мы с Терезой вернулись в Одессу, где я сдал государственные экзамены по праву в Одесском университете.
Поскольку экзамены, которые я сдавал в предыдущие годы, уже были недействительны, мне пришлось сдавать их по тем же предметам вторично. В целом, я сдавал экзамены по восемнадцати различным предметам, что было довольно напряженно. Я проводил за занятиями много ночей, выпивал огромное количество крепкого кофе и спал зачастую всего лишь час или около этого. Помню, как через несколько дней после того, как все экзамены были успешно сданы, я почувствовал неожиданный приступ нестерпимой головной боли, которая, однако, затем прошла без ощутимых последствий
Конечно же, я был не единственным, кто сдавал в одесской Юридической школе в 1915 году экзамены экстерном. В то время в российских школах и университетах действовало numerus clausus, и евреи могли составлять не более десяти процентов от общего числа всех учащихся. Следовательно, бывали случаи, когда молодой студент-еврей, несмотря на окончание им гуманитарной гимназии, не мог продолжать. учебу в русском университете в силу того, что десяти процентная квота была уже выполнена. Ему оставалось выбрать учебу в каком-нибудь университете за границей с тем, чтобы потом можно было сдать экзамены в русском университете экстерном. Если он сдавал экзамены по праву, то получал лицензию на юридическую практику в любой части России, однако по-прежнему не мог занимать постов на государственной службе.
В царской России антисемитизм был направлен не против еврейской расы, как это наблюдалось затем в гитлеровской Германии, а скорее против еврейской религии. Если еврей был крещеным и принятым в лоно православной церкви, ограничения прав евреев и numerus clausus на него не распространялись.
Когда мы возвратились в Одессу, наш дом был уже свободен от интриг, Лола больше не показывалась вообще, а Саша лишь изредка заходил меня навестить. Однако отношения между Терезой и моей матерью так никогда и не наладились.
За время нашего отсутствия мама еще больше привязалась к своей сестре, к Саше и к Лоле и сейчас проводила с ними основную часть своего времени. Поскольку мы с мамой всегда хорошо понимали друг друга, это ее отдаление причиняло мне страдания. Ситуация еще более усугубилась после того, как Тереза пригласила к себе в качестве компаньонки и учительницы русского языка пожилую даму немецкого происхождения. Эта женщина, которая также страдала от господствующих антинемецких настроений, менее всего подходила для того, чтобы сгладить отношения между Терезой и моей мамой.
Я не переставал удивляться тому, насколько хорошо Тереза была информирована обо всем, что происходило в противоположном лагере. Она никогда не уставала цитировать те реплики, которые позволяла себе высказывать в ее адрес моя мать, рассказывать о тех подарках, которые делались Лоле, и тому подобное Все мои усилия убедить ее в том, что на подобные вещи не стоит обращать никакого внимания, а тем более постоянно о них думать, были безрезультатны Не помогали и мои напоминания Терезе о многочисленных’ дорогих подарках, включая драгоценности из своей собственной коллекции, которые дарила ей моя мать по большим праздникам. Даже когда Тереза пыталась внести какой-то полезный вклад в ведение нашего домашнего хозяйства, это лишь подливала масла в огонь, поскольку мать считала такие действия вторжением в ее собственную сферу, хотя ее и не слишком интересовали все эти хозяйственные дела, полностью находившиеся в руках нашей экономки (между прочим, не очень хорошей). Основным хобби моей матери был английский язык, которому она с необыкновенным усердием посвящала себя многие годы, стремясь овладеть им в совершенстве
Вскоре я отказался от каких бы то ни было попыток восстановить в нашей семье мир, так как и мама, и Тереза всегда рассматривали эти попытки как доказательство пристрастности к противоположной стороне, что только усугубляло общую ситуацию. В довершение всего мы получили сообщение от родственников Терезы о том, что Эльза заболела пневмонией и ее поместили в санаторий легочных заболеваний. Тереза упрекала родственников, у которых жила Эльза, в том, что они недостаточно хорошо заботились о ребенке, ее мучили угрызения совести, так как она не выполнила свой материнский долг и пожертвовала Эльзой ради меня.
К концу 1916 года внутренний кризис в России все более и более обострялся. Достоянием общественности стали сведения о том, что Распутин настаивает на сепаратном мире с Германией, что его влияние на царицу непрерывно усиливается и что по его усмотрению назначается и распускается кабинет министров. Убийство Распутина князем Юсуповым стало увертюрой ко всем последующим событиям. Вскоре после убийства Распутина Керенский выступил в Думе с речью, в которой публично обвинил царицу в прогерманских симпатиях. Развязался открытый конфликт между правительством и Думой.
Правительство требовало, чтобы Керенский предстал перед судом. Однако Дума встала на защиту Керенского и на требование правительства ответила отказом, мотивируя его неприкосновенностью Керенского как депутата. Ничто из этого не публиковалось, и одесские газеты выходили с огромными бессодержательными статьями, по которым никто не мог определить, что же действительно происходило в Санкт-Петербурге. Через несколько дней мы узнали, что царь отрекся от престола и сформировалось Временное правительство, состоявшее из членов Думы во главе с Керенским.
Как известно, осенью 1917 года произошла Октябрьская революция, а Керенский сбежал за границу. Поздней осенью того же года в Одессе ожидались вооруженные столкновения.
Мне посоветовали не выходить в город. Тем не менее, однажды я должен был навестить своих друзей, живших относительно далеко от нашего дома. Когда я возвращайся домой, то был просто поражен изменениями, произошедшими в городе за короткое время. Город неожиданно опустел, и все двери, выходившие на улицу, были заперты. Прогулка по этому опустевшему городу оставляла какое-то жуткое ощущение. Наконец, мне необходимо было свернуть на улицу, которая проходила параллельно нашей и по которой можно было добраться до нашего дома, повернув либо направо, либо налево. Когда я окинул взглядом улицу, я ужаснулся, увидев, что по обе стороны — и справа, и слева — она заблокирована вооруженными людьми. Они расположились по обеим сторонам улицы и как раз в тот момент открыли взаимный огонь. Вначале я не знал, что мне делать. Затем я вспомнил, что слева, «приблизительно в ста метрах отсюда, находятся небольшие ворота, ведущие в сад. Я вспомнил, как Саша говорит, мне о том, что иногда эти ворота оставляют открытыми и что используя этот сокращенный путь, можно, пройдя через садик сразу же выйти на нашу улицу.
Стоит ли мне попробовать свернуть налево, рискуя при этом найти садовые ворота запертыми? Не будет ли безумным продолжать сейчас движение вперед, непосредственно между двумя линиями огня?
В этой ситуации мне пришлось стать фаталистом Итак, я перешел через параллельную улицу и свернул налево. Вокруг меня со свистом и шипением проносились пули, но я, продолжая идти размеренным шагом, добрался, наконец, до садовых ворот и попробовал задвижку. Ворота подались, и уже в следующую минуту я был в саду. Радуясь тому, что мне удалось выйти не видимым из-под града пуль, я смог уже спокойно добраться до нашого дома.
Весной 1918 года германские и австрийские войска заняли Одессу. Центральная Рада провозгласила Украину Независимым государством и во главе нового государства поставила так называемого гетмана. Этот титул возник еще в стародавние времена, когда гетмана как своего предводителя, управлявшего их территорией, избирали казаки. Древние государства казаку были довольно непрочными политическими образованиями; они неизменно находились в состоянии войны со своими соседями пока не стали частью великого российского государства, с когда были связаны национальной культурой и православной церковью.
В отношении того, какими конституционными правами обладал гетман, хранилось осторожное молчание. Однако, этот вопрос и не имел особого значения, поскольку все исполнительние функции оставались в руках Центральной Рады. Что касается самого гетмана, то он был потомком исторической личностии хорошо известного украинского генерала, носившего тот же самий титул Немцы оккупировали Киев, а в Одессе и в южной части Украины остались австрийцы.
Тем временем состояние Эльзы значительно ухудшилось. Ее поместили в больницу для туберкулезных больных Фрайбург-им-Брайсгау Ей был сделан пневмоторакс, но он не дал желаемого эффекта, так как в результате перестало функционировать левое легкое. Эльза хотела, чтобы мать приехала к ней как можно скорее; мы также получили письмо от директора больници с информацией о тяжелом состоянии Эльзы и советов её матери прибыть без промедления. При всех этих обстоятельствах было неудивительно, что единственным желанием Терезы стало как можно скорее получить визу в Германию. Это было не так легко — казалось, прошли недели, прежде чем Терезу вызвали, наконец, в Германское консульство.
Придя туда, мы предъявили письмо от доктора. В консульстве у меня спросили, собираюсь ли я также получать въездную визу. Сначала я об этом не думал, однако ответил утвердительно, так как могла возникнуть необходимость в моем посещении Терезы и Эльзы во Фрайбурге. Как только документы Терезы были готовы, уже ничто более не могло ей помешать уехать к Эльзе. Я провожал ее до самого Киева, откуда она уже одна отправилась в Германию.
Тереза уехала из Одессы в сентябре 1918 года. В ноябре того же года в Центральной Раде произошел военный переворот. Гетман сбежал в Германию, а немецкие и австрийские военные соединения были расформированы. С каждым днем мы все реже и реже видели австрийцев на улицах Одессы, так как солдаты и офицеры стремились как можно скорее попасть к себе домой. А это было, учитывая сбой в работе всех транспортных средств, не так легко.
Вскоре в Одессе появились англичане и французы. Союзники решили, что оккупацию должна осуществлять Франция, и французские войска бросили якорь в одесском порту. Так как Польша получила независимость, в Одессе можно было увидеть людей и в польской форме, большое количество польского населения записалось добровольцами на военную службу в польской армии.
Время от времени, проходя по городу, я встречал тучного польского капитана, а может быть и полковника, который бросался в глаза своими белыми, торчащими в разные стороны усами. В его внешности было нечто женоподобное; он переваливался с ноги на ногу, подобно утке, и всякий раз при взгляде на него я не мог сдержать улыбку.
Наше состояние было почти полностью инвестировано в правительственные долговые программы, находясь на депозитном счету одесского отделения Русского Государственного банка. Случилось так, что долговые обязательства сгорели при пожаре. Кроме того, происходила постоянная девальвация денег. Во время немецко-австрийской оккупации была введена независимая украинская валюта, курс которой, как ожидалось, скоро должен был резко упасть. Наследство, оставленное мне отцом, по-прежнему находилось в управлении моей матери, однако большую часть наследства, полученного от дяди Петра, я инвестировал в закладные бумаги. Мои должники, пользуясь девальвацией валюты, были крайне заинтересованы в возвращении мне значительной части платежей. Как это часто случается во время и после войны, некоторые люди из-за инфляции теряют свои деньги и разоряются, 8 то время как на наших глазах формируется класс нуворишей. Для меня было загадкой, каким образом при существующей нехватке потребительских товаров можно было покупать и тут же перепродавать целые вагоны товаров, и как подобные сделки могли осуществлять люди, которые, насколько мне было известно, не обладали ни средствами, ни опытом ведения бизнеса. Меня серьезно беспокоил рост инфляции, и я ломал себе голову над тем, куда инвестировать средства, полученные от моих должников. Поскольку я не разбирался в вопросах бизнеса, то пытался проконсультироваться у бизнесменов и банкиров, однако получал лишь уклончивые ответы. Поскольку помощь экспертов также ни к чему не привела, я решил обсудить этот вопрос с доктором Д.
В начале войны доктор Д. записался добровольцем на фронт в качестве офицера медицинской службы, поскольку, по его словам, психоаналитик должен пройти через все. Когда после своего возвращения из Вены я встретил доктора Д. в военной форме и гладко выбритым, он показался мне совершенно незнакомым, человеком, настолько изменилась его внешность. Со времени, проведенного вместе в Вене, я запомнил его со светло-рыжей бородой, благодаря которой он казался меньше ростом, чем был на самом деле, и одетым в черный костюм с белым галстуком.
В период непрекращающихся ссор между моей матерью и Терезой я почувствовал необходимость с кем-то поделиться и обратился к доктору Д. Он принял сторону Терезы. Он называл ее «немецкой Татьяной» (Татьяна — персонаж из романа Пушкина «Евгений Онегин»).
Сейчас я решил посоветоваться с доктором Д. относительно инвестирования своих средств. Я увидел, что его внешний вид вновь претерпел определенные изменения Он был одет в старое рваное солдатское пальто, с которым, очевидно, никогда не расставался. Борода, которую он вновь отрастил, была неухоженной и вместе с волосами создавала вокруг лица своеобразный венок, из которого из-под очков с толстыми стеклами на вас смотрела пара любопытных и слегка осуждающих глаз. Поскольку у доктора Д. всегда был в запасе так называемый «готовый» ответ, он без колебаний дал мне совет, что, учитывая мою полную неосведомленность в вопросах бизнеса и мое везение в азартных играх в Женеве, наиболее удачной «инвестицией» для меня было бы баккара.
Впервые я побывал в казино, когда находился вместе с доктором Д. в Женеве. Мы остановились у стола для игры в баккара, где было столько людей, что вначале мы решили ограничиться ролью зрителей. Банк удерживал худощавый пожилой джентльмен, который все время выигрывал.
«Немец, который не говорит по-французски»,— кто-то произнес шепотом рядом со мной. Джентльмен действительно сидел не говоря ни слова. Он сохранял корректную манеру поведения, но1, не мог сдержать довольной улыбки, то и дело появлявшейся .на его лице. Поскольку он продолжал выигрывать, толпа вокруг него постепенно начала рассасываться. Казалось, немцу действительно сказочно везло, и вскоре не оставалось почти никого, кто бы желал продолжить с ним игру.
В этот момент доктор Д. прошептал мне: «Садись за стол, сейчас самое время».
Вначале я колебался, но затем последовал его совету. Тем временем все уже отказались от игры, и я один вынужден был играть против немца. Оказалось, что доктор Д. был прав. В тот момент, когда я начал играть, удача отвернулась от немца. Он проигрывал, а я выигрывал. Его лицо все более и более омрачалось, однако, несмотря на это, он продолжал. Когда он потерял все, что выиграл перед этим, он резко встал и вышел из комнаты.
Вместе с доктором Д. мы заходили в казино еще несколько раз. Я не играл с такими высокими ставками, как в первый раз, но постоянно выигрывал, и у меня, таким образом, не было сомнений в моей удачливости.
После этого путешествия я никогда более не участвовал в карточной игре. Сейчас же мы с доктором Д. отправились в игорный клуб, который он часто посещал. Этот и последующий визиты, казалось бы, подтвердили, что моя удачливость в игре все еще при мне. Так как в карты играли также и в доме поверенного Н., друга доктора Д., и поскольку здесь собиралась узкая компания, что нам с доктором Д. больше импонировало, мы вместо клуба начали ходить сюда. Я выигрывал и здесь, что окончательно заставило меня поверить в мою счастливую звезду. Однажды ночью мы играли до двух часов, и, как всегда, я был удачлив и удвоил первоначальные ставки. Из-за позднего часа мы уже собирались уходить, но мистер Н. захотел продолжить игру. В этот момент к нашему столу подошел некий доктор Ш. и, остановившись у стола, стал внимательно следить за игрой. Я был едва с ним знаком. Мне было известно лишь то, что он имел репутацию удачливого бизнесмена и что во всех его деловых начинаниях ему всегда сопутствовали везение и успех. Не могу сказать почему, но в присутствии этого человека я почувствовал себя крайне неуютно. Меня неожиданно охватило ощущение опасности. Вначале это было смутное предчувствие, которое затем развилось в уверенность относительно того, что доктор Ш. принесет мне неудачу. У меня было единственное желание, чтобы он как можно скорее ушел. Однако доктор Д. по-настоящему заинтересовался нашей игрой. Когда он предложил к нам присоединиться, в игре сразу же наступил тот переломный момент, которого я так боялся. Я терял в пользу доктора Ш. одну ставку за другой и закончил игру, потеряв несколько тысяч рублей.
Я пришел домой в глубокой депрессии и с ощущением того, что моей удачливости в игре этим был положен конец. Я вспомнил Женеву и подумал о том, что события повторяются, только в обратной последовательности.
На следующий день мне удалось восстановить свое душевное равновесие. Неужели так сильна была надо мной магическая власть доктора Ш., что он способен был лишить меня моего счастья в игре? Я успокоил себя мыслью о том, что в конце концов каждый игрок рано или поздно должен быть готов к проигрышу. Меня охватило единственное желание — доказать себе, что эпизод с доктором Ш. не имеет ни малейшего значения. Чтобы это доказать, я должен был отыграть ту сумму, которую ему проигран. И лишь после этого моя удача, думал я. безусловно, снова вернется.
Я перестал ходить к г-ну Н., так как не хотел там встречаться с доктором Ш., и, кроме того, существовало множество других возможностей попытать счастья. Поскольку времена были очень смутными и никто не мог сказать, что принесет завтрашний день, люди в Одессе жили в тот период одним днем. На каждом углу как грибы разрастались игровые казино и различные притоны.
Однако с того рокового вечера у г-на Н. невезение буквально преследовало меня. Всякий раз я возвращался из клубов с пустым кошельком и постепенно научился смотреть на это невезение как на неизменный атрибут моей жизни.
Когда мои убытки достигли довольно внушительных размеров, я начал ощущать, что азартные игры являются для меня убыточным предприятием, и сказал себе, что было бы просто неразумно продолжать бросать вызов судьбе. Наконец я полностью отказался от игры и избавился от этой страсти раз и навсегда.
После отъезда Терезы в Германию уже прошло несколько месяцев. Поскольку между Одессой и Германией была прервана почтовая связь, новости от Терезы приходили лишь в том случае, если кто-нибудь, выезжая в Одессу, брал письмо с собой, что случалось крайне редко Новости в этих письмах большей частью были удручающими. Эльзе стало еще хуже, и едва ли оставалась какая-то надежда на то, что удастся сохранить ей жизнь. Тереза писала мне также, что у нее заканчиваются деньги, но, к сожалению, не было никакой возможности переслать их в Германию. Таким образом, я решил сам отправиться во Фрайбург-им-Брайсгау.
У меня уже были въездные визы в Германию и Австрию, но, так как я хотел ехать в Германию через Бухарест и Вену, мне были необходимы не только въездные визы, но и транзитная виза в Румынию. После долгой борьбы мне удалось получить обе визы.
Мне необходимо было запастись для путешествия значительными средствами. Поскольку я ехал в Австрию и Германию, мне посоветовали взять с собой валюту этих стран. Возможно, в этом совете и было рациональное зерно, но, скорее всего, он был дан потому, что банки стремились избавиться от валюты стран, проигравших войну, обменяв ее на доллары или английские фунты, которые непрерывно росли в цене. Совершенно не разбираясь в подобных вопросах, я последовал совету банкира и купил равное количество австрийских крон и немецких марок.
Так как Одесса была почти совершенно отрезана от Центральной Рады, нам было неизвестно, что происходит в Германии и Австрии. Например, нам говорили, что в Вене крупные беспорядки, что все там стоит вверх дном, и люди, выезжая, берут с собой лишь самое необходимое. Моей первоначальной целью был румынский порт Констанца, к которому я, добирался на борту французского пассажирского корабля «Евфрат». Отправление корабля несколько раз откладывалось, однако нам наконец сказали, что назначена окончательная дата.
Я попрощался с матерью и уехал из дома, взяв с собой лишь небольшой чемоданчик. Мой двоюродный брат Григорий, который держался в стороне от распрей между матерью и Терезой, был единственным человеком, проводившим меня на пристань. В этот раз пароход действительно вышел из гавани по расписанию.
На корабле находилось несколько греков, направлявшихся в Афины, французские офицеры, возвращавшиеся во Францию, два джентльмена из румынского консульства в Одессе, а также одесский бизнесмен В. Незадолго до прибытия в Констанцу, В. доверительно сообщил мне, что, по имеющимся у него сведениям, когда мы сойдем на берег в Констанце, все русские и австрийские деньги будут конфискованы, поскольку импорт этих валют в Румынию запрещен. Что мне оставалось делать? Половина моих денег были австрийскими кронами. У меня не было времени все хорошенько обдумать, и я быстро решил отдать мои австрийские кроны на хранение французскому офицеру — с тем, чтобы позже он их выслал мне в Германию. Но к какому из офицеров обратиться? Наконец, я выбрал человека зрелых лет, который, на мой взгляд, больше других внушал доверие. Я узнал, что в цивильной жизни он был администратором парижского дома одежды, что еще более подтвердило правильность сделанного мною выбора. Он немедленно выразил свою готовность помочь мне, и я вручил ему мои деньги. После того как мы сошли на берег в Констанце, начали проверять наши паспорта. Двух джентльменов из Румынского консульства, предъявивших свои дипломатические паспорта, пропустили без всяких проблем. Однако я и В. были задержаны румынской полицией. Нам объяснили, что визы, выданные Румынским консульством, уже не действительны и что граждане России, как с визами, так и без них, без промедления должны быть возвращены на родину. Нам показали небольшой пароход, на котором приблизительно через два или три дня нам предстояло совершить обратное путешествие в Одессу. Все наши протесты были безрезультатны. Нашим ночлегом была брошенная на пристани охапка сена. К нам была приставлена вооруженная охрана, и мы все время должны были находиться в поле ее зрения.
Так как полицейский, подобно большинству румын, говорил по-французски, я смог довольно хорошо с ним изъясняться. Однако все мои попытки убедить его, что румынская полиция не должна игнорировать или отменять инструкции своих собственных иностранных представителей, были обречены на* неудачу, и мы с В. продолжали прогуливаться вдоль пристани недалеко от нашей охраны ‘или, растянувшись на куче соломы, оплакивали свою судьбу. К счастью, стояла прекрасная теплая погода, и мы ничего не имели против ночи на открытом воздухе.
Осознав, что с полицейским мне так и не удастся добиться какого-либо прогресса, я наконец открыто попросил его проводить нас к его начальству. Мне показалось, что он несколько смягчился и, появившись на следующий день, сообщил, что собирается удовлетворить мою просьбу. Поскольку Румыния находилась в то время под оккупацией Франции, теперь наш случай должен был рассматривать французский офицер таможенного контроля.
Полицейский проводил нас с В. к следующему пункту таможенного контроля. Мы предъявили наши документы французскому офицеру, который был здесь первым лицом, и он нашел их в полном порядке. Не зная румынского, я не понял, что он сказал полицейскому. Вероятно, он приказал оставить нас в покое и впредь не мешать нашему перемещению. Результатом этой беседы стало то, что полицейский обеими руками схватил наши чемоданы и поспешно вынес их за пределы зоны прибрежного контроля Уже в следующее мгновение он исчез, не проверив содержимого наших чемоданов и даже не поинтересовавшись, какую валюту мы привезли в страну. Если бы я мог догадаться об этом заранее, мне бы легко удалось сохранить мои австрийские кроны. А сейчас они находились уже на пути во Францию, где их предстояло предъявить властям и получить обратно лишь через два года. Из-за тотальной девальвации австрийской валюты, которая произошла за этот период, полученной мною суммы хватило ровно настолько, чтобы купить себе один обед.
Не ожидая такой необыкновенной удачи, мы с В. были сейчас буквально переполнены радостью от того, что снова могли свободно перемещаться по всей Констанце. В, неплохо ориентировался в этом городе (где ему иногда приходилось останавливаться), право выбора гостиницы для ночлега я предоставил ему. На следующий день, попрощавшись с моим попутчиком и товарищем по несчастью, я последовал в Бухарест. Вся территория от Констанцы до Бухареста напоминала один огромный военный лагерь, где повсюду были»румынские и французские войска.
Бухарест произвел на меня относительно благоприятное впечатление — во всяком случае, центр города. Его не без причины называли «маленьким Парижем» Это был город красивых зданий, элегантных магазинов и интенсивного уличного движения. В то же время все выглядело гораздо менее привлекательно, если вы удалялись от центра города. Через день после своего приезда я случайно встретился с одним знакомым, от которого узнал, что спустя два или три дня после моего отъезда французы эвакуировались из Одессы, и туда вступила Красная Армия.
Я узнал, что в Бухаресте функционирует межсоюзническая комиссия, которая обладает полномочиями принимать окончательное решение относительно того, кто может, а кому запрещено покидать Румынию. Я должен был обратиться в эту комиссию и предъявить свои документы.
Меня охватили сомнения. Сколько времени займет у межсоюзнической комиссии рассмотрение моего случая? И что я буду делать в Бухаресте, если не получу разрешения на въезд в Германию? Я бродил по улицам в самом угнетенном состоянии.
Через две недели я получил от межсоюзнической комиссии разрешение продолжать свое путешествие. Наконец, я стоял у поезда, который должен был доставить меня в Вену. К моему удивлению, перед тем же поездом я увидел польского капитана или полковника, которого так часто встречал в Одессе, того самого, который обращал на себя внимание своими белыми торчащими усами и смешным поведением С ним был и другой офицер в польской форме Между нами сразу же завязался разговор Первый представился как полковник де ля Т. У другого, которого я видел впервые, было какое-то польское имя. Оба служили раньше русскими офицерами и, кроме русского, не знали никакого другого языка. Мы сели в одно купе, где вместе с нами ехала одна молодая француженка, преподававшая в Бухаресте французский язык. Так как, несмотря на причудливую французскую фамилию, де ля Т. не знал ни слова по-французски, мне временами приходилось брать на себя роль переводчика, помогая полковнику и французской леди вести диалог. И я был чрезвычайно удивлен, когда де ля Т. неожиданно попросил меня перевести французской леди вопрос — не желает ли она выйти за него замуж? Если согласна, она должна сообщить ему свой парижский адрес, с тем чтобы они смогли встретиться и обсудить подробности свадьбы. Француженка, которой я передал предложение о вступлении в брак, приняла его с большим восторгом и с очаровательной улыбкой вручила полковнику клочок бумаги с парижским адресом. Когда мы уже приближались к Вене, полковник становился все более и более серьезным и наконец сообщил мне, что он наблюдал за француженкой в течение всего путешествия и увидел в ней такие «вещи», которые ему не понравились. Следовательно, я должен был дать ей понять, что он забирает свое брачное предложение обратно. Я попытался сделать это с большой деликатностью, и когда французская леди поняла, что из женитьбы ничего не выйдет, лицо ее приняло очень расстроенное и грустное выражение.
Я находился в Вене всего лишь несколько дней и воспользовался этой возможностью, чтобы встретиться с профессором Фрейдом. Он был очень рад снова меня увидеть и подарил мне копию Sammlung kleiner Schriften гиг Neurosenlehre (Сборник кратких сочинений по теории неврозов)[13], опубликованных в 1918 году,— с дарственной надписью, сделанной его собственной рукой (датируемой 04.12.19). Когда мы начали говорить о военных событиях, профессор Фрейд заметил, что у нас сложилось «неправильное отношение к смерти». Как я мог заключить, он рассматривал это явление под углом зрения, совершенно отличным от общепринятого.
Из Вены, где ощущалась ужасная нехватка продовольствия, я отправился во Фрайбург-им-Брайсгау, прибыв туда во время сильного снегопада 1 мая 1919 года. Наконец-то я снова увидел Терезу и Эльзу. Я испытал сильное потрясение, увидев, что Тереза, которая уезжала из Одессы с прекрасными черными волосами, стала совершенно седой. Насколько глубоки должны были быть ее страдания из-за Эльзы, если в течение всего лишь нескольких месяцев они привели к таким переменам.
Несмотря на протесты докторов и предостережения об опасности инфекции, Тереза настояла на том, чтобы находиться в больнице в одной комнате с Эльзой. Считая это своим материнским долгом, она была с девочкой до последних часов ее жизни.
Что касается Эльзы, то, как это часто случается с туберкулезными больными, она не отдавала себе отчета в серьезности своего состояния и все еще надеялась выздороветь. Я заметил, что он;* еще выходила и живо интересовалась всем окружающим. Несмотря на тяжелую болезнь, она всегда оставалась ко всем добра и дружелюбна, и все в больнице ее любили. С самого начала мы с Эльзой прекрасно нашли общий язык, и так как она любила меня и мной восхищалась, то была просто счастлива увидеть меня во Фрайбурге.
Я спросил у директора по медицинской части, есть ли какой-нибудь шанс спасти Эльзу. Он ответил, что пора оставить все надежды Через два с половиной месяца после моего приезда во Фрайбург Эльза умерла. Мы переправили ее тело в Мюнхен, где оно было затем захоронено.
Теперь для нас с Терезой начались превратности жизни в изгнании.
1919 — 1938. Повседневная жизнь
Когда весной 1919 года я встречался с профессором Фрейдом, то был настолько удовлетворен своим психическим и эмоциональным состоянием, что совсем не задумывался о такой возможности, как повторное психоаналитическое лечение. Однако когда я рассказал профессору Фрейду все, что мог, о состоянии своего сознания с того момента, как много лет назад покинул Вену, он обратил мое внимание на то, что не весь материал был охвачен анализом, и посоветовал мне провести с ним краткий повторный анализ. В связи с этим мы условились, что с этой целью я должен буду возвратиться в Вену осенью. Остаток лета мы провели с Терезой на Боден Зее, неподалеку от небольшого немецкого городка Линдау, а в конце сентября вернулись в Вену. Однако, как это часто бывает при психоаналитическом лечении, повторный анализ затягивался на все более и более продолжительное время, и лишь перед Пасхой 1920 года профессор Фрейд сообщил мне, что считает его законченным.
В этом месте я должен вернуться назад к небольшому эпизоду, случившемуся летом 1919 года, эпизоду, который в .то время показался мне совершенно незначительным, но, как оказалось, имел затем очень важные последствия для всей моей дальнейшей жизни. Еще находясь во Фрайбурге и живя там в пансионе, я подружился со студентом Фрайбургского университета. Он носил ту же фамилию, что и известный профессор из Вены. Предположим, его фамилия была Майер, хотя на самом деле она могла быть и любой другой. Когда я рассказал студенту, что мы с женой осенью собираемся ехать в Вену, он, сообщив мне о своем дяде профессоре Майере, попросил меня ему позвонить и передать привет.
В Вене я нашел профессора Майера и, как было обещано, передал привет от племянника. И я был довольно обескуражен, когда профессор Майер без обиняков ответил мне, что у него никогда не было племянника и что надо мной просто подшутили. Конечно, я предполагал, что на этом мое знакомство с профессором Маейром будет закончено. Однако все обернулось иначе. Профессор Майер успокоился и был со мной очень любезен; когда же мы прощались, он пригласил меня в ближайшее время снова его навестить, взяв с собой Терезу, с которой с удовольствием познакомится его жена.
Вскоре после этого мы с Терезой нанесли визит семье профессора Майера. Его жена была очаровательной женщиной, и даже Тереза, которой обычно с трудом удавалось найти с людьми общий язык, быстро с нею подружилась.
Теперь мне необходимо вернуться к весне 1920 года, когда я закончил мой повторный анализ с Фрейдом. Как известно, после первой мировой войны наблюдалось катастрофическое падение стоимости немецкой и австрийской валюты, которое в конечном счете привело к ее полному обвалу. Всю зиму 1919/20 г. мы с Терезой жили в «одном из пансионов Вены, и теперь из-за девальвации валюты у меня практически ничего не осталось от денег, привезенных из России. Следовательно, я вынужден был как можно скорее искать себе какую-нибудь работу. Прежде всего я обратился к профессору Фрейду. Поскольку у него не было связей в промышленных или банковских кругах, то его усилия помочь мне найти работу оказались безрезультатными.
Австро-Венгерская империя была сведена к небольшой территории Австрии, и многие австрийцы, жившие прежде в других частях страны, устремились сейчас в Вену. Кроме того, без всяких средств к существованию остались бывшие офицеры австро-венгерской армии Одним словом, то было время, когда шанс найти работу, особенно иностранцу, практически сводился к нулю.
Моей последней надеждой оставался профессор Майер. Его специальностью была экономика. Возможно, у него имелись связи с некоторыми предприятиями, на которых я мог бы получить работу Я прямо обратился к нему и спросил, не может ли он помочь мне найти хоть что-нибудь в этом роде. Я был приятно удивлен, когда он сообщил мне, что, не имея связей в банковских или промышленных кругах, он все же мог бы мне что-нибудь найти в страховой компании.
Через некоторое время после этого разговора я получил письмо из страховой компании. Директор, принявший меня очень любезно, сказал, что они собираются предоставить мне постоянную работу, однако я должен несколько месяцев проработать на компанию «на общественных началах» В течение этих месяцев мне не будут платить никакой зарплаты, а лишь небольшую сумму денег в качестве вознаграждения. Однако меня заверили, что по окончании этого периода меня наймут на работу на основе постоянного контракта. Конечно, я принял это предложение с величайшей радостью, поскольку наше финансовое положение было уже таково, что, если бы профессор Фрейд, у которого иногда бывали пациенты-англичане, время от времени не давал нам несколько английских фунтов, мы вряд ли вообще смогли бы платить за пансион.
Через несколько дней я начал свою работу в страховой компании «на общественных началах». Вначале я был определен как бы в ученики к одному уже немолодому, занимавшему второстепенную должность чиновнику — г-ну X. Он постоянно находился в хорошем расположении духа, но, как мне казалось, не всегда был достаточно трезв. Однажды он появился в офисе в прекрасном настроении и объявил, что вчера он встретил свою бывшую «симпатию». «Когда я пришел домой,— продолжал он,— я сказал своей жене: „Старушка, я рад, что женился на тебе!»». И г-н X. обеими руками продемонстрировал, какой невероятно толстой стала его бывшая маленькая «симпатия».
О своем начальнике, г-не Н., г-н X. всегда отзывался с большим уважением. «Вы можете многому научиться у г-на Н.,- говорил он мне.- Если вы принесете ему какие-то документы, которые вызвали у вас вопросы, он всегда проведет по подбородку правой рукой и вернет вам бумаги, не говоря ни слова». У меня возникли некоторые сомнения относительно того, чему же можно при этом научиться, однако г-н Н., вероятно, считал, что лучший метод обучения — это когда человек сам приходит к своим собственным заключениям.
С г-ном X. я оставался всего лишь несколько недель, а затем был переведен в подвальное помещение отдела г-на Н. В этом темном подвале на полках повсюду лежали настоящие горы пыльных документов. Господин Н. был угрюмым человеком, он никогда не смеялся, более того — на его лице я никогда не видел улыбки. Он всегда ходил в костюме, на котором недоставало сзади пуговицы. Вся атмосфера в этом отделе была чрезвычайно угнетающей.
Наступил день, когда я понял, насколько совершенным было описание г-на Н., данное г-ном X.: я получил какие-то бумаги, в которых не смог разобраться, пошел к г-ну Н. и попросил его объяснить их мне. Его правая рука автоматически скользнула по подбородку, он окинул меня мрачным взглядом и, не сказав ни слова, вернул мне бумаги. В результате я вернулся к столу, так ничего и не добившись.
Проведя месяц в отделе г-на Н., я был переведен в другие подразделения, где нашел более молодой и дружелюбно настроенный по отношению ко мне персонал, который с удовольствием отвечал на мои вопросы и позволял мне работать над теми проблемами, которые меня интересовали. Наконец, я очутился в транспортном подразделении, где чувствовал себя наиболее уютно,- там я и остался.
Директор этого отдела — в прошлом морской офицер — был светским человеком, отличавшимся широтой кругозора, и мы с ним очень хорошо поладили. В течение моей почти тридцатилетней работы здесь он был единственным начальником, который действительно меня поддерживал. Уже через два года я был в «классе быстрого продвижения по службе» и считался одним из высших чиновников. Обычно для того, чтобы попасть в подобную категорию, требуются многие годы.
В транспортном подразделении работал также бывший сослуживец начальника .нашего отдела, военно-морской капитан Л. Мы стали друзьями, и наша дружба продолжалась даже после того, как мы оба вышли на пенсию. Хобби капитана Л. была математика, и можно без преувеличения сказать, что он превосходно разбирался в теории относительности Эйнштейна. Благодаря ему я тоже приобрел в этой области некоторые знания. Несколько лет назад капитан Л. умер от рака легких.
К моему огорчению, через несколько лет транспортное подразделение было закрыто, а поскольку вакансии в других отделах были уже заполнены, вначале я не знал, куда же меня могут определить. В конце концов я попросил генерального директора направить меня в отдел страховых обязательств, где как юрист я мог чувствовать себя на своем месте. Я оставался в этом отделе до своего выхода на пенсию в 1950 году.
С 1930 года я стал сотрудником журнала по вопросам страхования. У меня это очень хорошо получалось, и издатели всегда просили меня присылать им новые статьи. Особенно я был доволен одной из своих статей, в которой показал, что определение страхового иска в отпечатанных страховых полисах не только неадекватно, но и совершенно ошибочно. Я был очень горд, когда получил письмо от нашего генерального директора, поздравившего меня с выходом этой статьи и назвавшего мое определение «чрезвычайно точным и конкретным».
Лишь после выхода на пенсию я случайно узнал, каким образом профессору Майеру так быстро удалось найти для меня место в страховой компании. Оказывается, его жена была сестрой хорошо известного венского профессора по страховому праву. Поскольку он являлся юридическим консультантом многих страховых компаний, в одной из них не так трудно было найти место и для меня.
Что касается моей личной жизни в этот период, то самым счастливым днем в году для меня неизменно оставался первый день моего месячного отпуска. Мы с Терезой всегда проводили это время где-нибудь в горах, где я мог посвятить себя пейзажной живописи. Осенью, после возвращения из отпуска, я часто проводил воскресенья в окрестностях Вены, рисуя осенние пейзажи. Летом по воскресеньям и по праздничным дням мы совершали небольшие походы в Шонбрюн или Гринцинг, а также по некоторым другим предместьям, чтобы по крайней мере один раз в неделю быть на свежем воздухе. Зимой мы ходили по воскресеньям в театр, которым Тереза всегда живо интересовалась, или в кино. Таким образом, наша жизнь протекала в нормальном русле, без каких-либо экстраординарных событий.
Даже в начале рокового 1938 года мне все еще казалось, что эта спокойная, умиротворенная жизнь будет продолжаться вечно. У меня не было ни малейшего предчувствия, что судьба собирается сыграть со мной злую шутку, и что все может очень скоро закончиться трагедией.
1938. Кульминация
Март 1938 года был месяцем беды — не только для Австрии, но и для моей собственной судьбы.
— Как ты думаешь, с кем недавно встречался Шушниг? — спросила меня Тереза, которая минуту назад начала читать газету[14].
— Не имею ни малейшего представления.
— С Гитлером!
— Этого я уж никак не ожидал. Посмотрим, к чему это приведет[15]
В течение нескольких последующих дней внешний вид Вены все более и более изменялся. Нацисты начали чувствовать себя более свободно. Они в открытую маршировали по улицам, и вскоре стало очевидно, что встреча Шушнига с Гитлером дала толчок новому развитию событий и ожидаются серьезные политические изменения.
Для того чтобы контролировать сложную политическую ситуацию, Шушниг объявил проведение референдума. Каждый австриец должен был подать свой голос за свободную Австрию или за союз с гитлеровской Германией. Насколько можно было оценить сложившуюся в то время ситуацию, голосовать должны были за свободную Австрию.
Вечером накануне референдума я вернулся домой, намереваясь послушать ранее объявленный концерт по радио. Концерт должен был начаться уже несколько минут назад, но прошло довольно много времени, а радио молчало. «Это странно,— сказал я Терезе,— Наверное, что-нибудь случилось с радио. Ничего не слышно». Неожиданно раздался голос диктора: «Прослушайте важное заявление канцлера» Затем заговорил Шушниг Его заявление содержало информацию о том, что германские вооруженные силы уже пересекли германо-австрийскую границу и что Шушниг — чтобы предотвратить лишнее кровопролитие — отдал приказ прекратить вооруженное сопротивление. Его заключительными словами были:
«Я подчиняюсь силе. Господь, сохрани Австрию». Затем в последний раз заиграл австрийский гимн.
Всю ночь я слушал радио. Очевидно, толпа расчистила себе путь в Раваг[16], и каждый, кто хотел выразить свою радость по поводу победы Гитлера, брал микрофон. Толпа жужжала, как улей. Иногда мы слышали импровизированные стихи, такие, например, как «Мы — счастливы сейчас. Курт’6 убежал — да еще как!» Не прекращались музыка и песни, а в качестве рефрена часто повторялась песня «Sturm, Sturm Idutet vom Turn»[17]
Следующий день в офисе начался митингом и пением германского национального гимна[18] Общее настроение было приподнятым, и даже те, кто раньше исповедовал верность Австрии и Fatherland Front, хоть это казалось странным, были в восторге Невозможно было понять, действительно ли эти люди так быстро смирились с новым положением вещей, или речь идет о массовом психозе.
Тем временем германские войска всевозможных видов уже маршировали по Вене. На улицах Вены появилось такое количество артиллерии, которого никто никогда еще здесь не видел, а над городом кружили эскадрильи самолетов. Австрийские военные в срочном порядке принесли присягу на верность Гитлеру и получили знаки отличия, существовавшие в немецкой армии.
В первые дни гитлеровского марша по Австрии я не заметил, чтобы эти неожиданные события каким-то особым образом взволновали Терезу. Она не верила в союз с Германией и не она одна. поскольку все противники нацизма предполагали, что Гитлер готовит войну.
У меня даже создалось впечатление, что Тереза, будучи немецкого происхождения, гордится своими земляками, поскольку однажды она высказалась о более хорошей военной выправке, по сравнению с австрийцами, немецких солдат Она говорила мне также, что общалась с несколькими немецкими солдатами и узнала, что они прибыли из ее родного города Вюрцбурга.
После нашей эмиграции из России психическое состояние Терезы заметно ухудшилось. Я помню, как иногда она останавливалась перед большим зеркалом в нашей спальне, какое-то время себя разглядывала, а затем с недовольством говорила. «Я стара и уродлива!» Я всегда пытался убедить ее, что ей это только кажется, и это действительно было так, поскольку у нее почти не было морщин, а благодаря свежему и здоровому цвету лица она выглядела значительно моложе своих лет Она постепенно утратила все контакты со своим окружением, а наших новых знакомых в Вене не хотела ни посещать, ни приглашать к нам
В материальном отношении в то время мы были устроены довольно неплохо. На работе я получал зарплату, достаточную для того, чтобы можно было скромно на нее прожить, а полученное Терезой в Германии небольшое наследство позволило нам даже сделать кое-какие сбережения. Благодаря им наш капитал ежегодно увеличивался. В конечном итоге эти сбережения остались тем единственным, к чему Тереза все еще сохраняла интерес. К несчастью, ее бережливость приняла патологические формы. Она во всем себе отказывала, никогда не покупала себе новой одежды, и даже не соглашалась на ремонт квартиры или нечто в этом роде, хотя подобные расходы не представляли для нас в то время никакого особого значения.
Наши сбережения мы вложили в закладные, обеспеченные золотым залогом. После того как к власти пришел Гитлер, подобное обеспечение было отменено, и австрийский шиллинг заменили немецкой маркой по курсу полтора шиллинга за одну марку. Поскольку покупательная способность шиллинга приблизительно была равна марке, наш капитал сократился примерно на одну треть, что очень беспокоило Терезу. Так как кругом говорили о войне, а по собственному опыту Тереза знала, что война влечет за собой обесценивание валюты, она, наконец, почувствовала, что жертвовать всем ради сбережений было большой ошибкой.
После оккупации Австрии Гитлером, безусловно, следовало ожидать разгула антисемитизма и всевозможных преследований евреев. В связи с этим еврейское население Вены было объято паникой, что вызвало волну самоубийств. Однажды, когда мы с Терезой говорили об этом, она заметила, что несправедливо считать евреев трусами — ведь только евреи совершают самоубийства, в то время как христиане, напротив, слишком трусливы для того, чтобы это сделать. Из этого высказывания было понятно, что Тереза считает самоубийство героическим поступком. Подобное отношение Терезы меня не удивило, так как она всегда восхищалась самоубийством. С другой стороны, предложение, которое она сделала мне на следующий день, оказалось просто зловещим.
Была суббота, и я вернулся домой приблизительно в полдень. Тереза лежала на кровати, а я взад и вперед ходил по комнате. Неожиданно она посмотрела на меня так, как будто ей в голову пришла особенно удачная мысль.
— Знаешь, что нам нужно сделать? — спросила она меня.
— Нет, а что?
— Откроем газ.
— Откуда у тебя взялась такая сумасшедшая мысль? Мы ведь не евреи.
Тереза опустила глаза и начала говорить о чем-то другом, как будто бы она никогда и не произносила этих слов,
В первую минуту предложение Терезы испугало и ужаснуло меня, однако, поскольку она совершенно нормально заговорила затем о других вещах, я успокоился, хотя и продолжал думать о том, какова должна была быть моя реакция на эту совершенно безумную идею Терезы. Не следует ли мне выведать ее мысли до конца и попытаться откровенно поговорить с ней о том, как она додумалась до такой безумной идеи? Или это была всего лишь мимолетная мысль, которая промелькнула в ее сознании и исчезла так же быстро, как и появилась? В этом случае более благоразумным было бы не напоминать ей об этой сумасшедшей идее и таким образом показать, что ее предложение настолько абсурдно и бессмысленно, что его просто невозможно принимать всерьез. Поскольку Тереза совершенно естественно продолжала говорить о других вещах, я сказал себе, что все дело, должно быть, в минутном помрачении сознания, и ему не следует придавать никакого значения.
Весна 1938 года была необыкновенно теплой и красивой. Через неделю после этого разговора мы с Терезой прогуливались в предместье Гринцинга. Когда мы расположились в одном из местных кафе, я рассказал Терезе о тех изменениях, которые наблюдались в офисе после заключения союза — с Германией и упомянул о том, что служащих попросили предъявить так называемое генеалогическое древо и доказать свое арийское происхождение или — как шутили в то время — доказать, что у них не было еврейской бабушки
Я упомянул о том, что у меня не было личных документов, помимо выданного Лигой Наций паспорта, и, следовательно, от меня не могут потребовать подобного генеалогического древа, но что касается Терезы, то здесь получить это свидетельство очень легко — достаточно сделать запрос по месту ее рождения, в Вюр-цбурге Когда я упомянул этот город, Тереза посмотрела на меня таким странным взглядом, что я не мог не спросить у нее, в чем же дело и почему она так необычно на меня смотрит
— Ничего — ответила она, и взгляд ее был уже совершенно нормальным.
Прошло еще несколько дней, и Тереза начала жаловаться, что чувствует себя нехорошо. Я послал ее к невропатологу, про писавшему ей успокоительное. Поскольку это средство не слишком ей помогло, мы решили, что Тереза — для того чтобы отдохнуть от шума и обрести какое-то спокойствие — на две недели должна выехать за город.!
Заканчивался март месяц, и последний день этого месяца — 31 марта 1938 года — стал самым страшным днем всей моей жизни. Потому что в этот день случилось то, во что я никогда бы не поверил: пока я был на работе, Тереза действительно открыла газ.
Вечером перед этим событием, которое до сих пор остается выше моего понимания, я убеждал Терезу как можно скорее отправиться на отдых, так как считал это необходимым для ее душевного состояния. Когда она пошла спать и я пожелап ей спокойной ночи, она обняла меня так крепко и не отпускала так долго, что, не подозревая ничего дурного, я даже пошутил на этот счет, после чего Тереза тоже рассмеялась. Потом я также пошел спать.
Едва я улегся, как началась сильная гроза. В связи с гитлеровским вторжением в Вене почти на каждом здании был укреплен большой флаг со свастикой. Так как мы жили на верхнем этаже, флаг находился как раз над окнами нашей спальни. За окном завывал ветер, и при каждом его сильном порыве флаг бил в окно, не давая нам спать. Тереза все время повторяла, что боится, как бы флаг не разбил оконное стекло, и что завтра нужно обязательно его закрепить. На следующий день Тереза, как мне показалось, находилась уже в лучшем расположении духа и, когда я уходил на работу, особенно нежно со мной попрощалась — я же принял это за знак того, что ее настроение заметно улучшилось.
Когда в тот злополучный день я пришел домой, то, к своему удивлению, увидел, что пожилая горничная, два-три раза в неделю помогавшая Терезе по хозяйству, взад и вперед прохаживается перед нашей дверью. Когда я спросил ее, что она здесь делает, то получил странный ответ: «Ваша жена попросила меня за вами присмотреть».
Теперь я уже понял, что происходит нечто страшное,.. Я бросился в коридор, где висела предостерегающая записка: «Не включайте свет — опасность газа». Отсюда я ринулся на кухню, которая, как густым туманом, была заполнена продолжающим выходить газом. Тереза сидела возле газовой плиты, положив голову на кухонный стол, на котором лежало несколько прощальных писем. Эта картина была настолько ужасна, что я просто не в силах ее описать.
Вместе с горничной мы немедленно открыли кухонное окно и вынесли Терезу в другую комнату, где также открыли окно. В мезонине нашего дома жил студент-медик. Я сразу же побежал к нему и попросил вызвать неотложную медицинскую помощь. Через несколько минут пришел доктор, которому, увы, осталось только констатировать, что Тереза умерла несколько часов назад и оживить ее уже невозможно. Этот и несколько последующих дней я жил как в бреду, не понимая, что происходит в реальности, а что — всего лишь страшный сон.
Вскоре весь дом уже знал о том, что случилось. Приходили и уходили какие-то люди. Появился также полицейский, который что-то записал у себя в записной книжке. Поскольку из-за пережитого шока я не был способен ни к чему, студент-медик, о котором я упомянул выше, взялся урегулировать все те проблемы, которые возникают в связи со смертью. Я возложил на него также и покупку места на кладбище, попросив сделать все необходимые приготовления для похорон.
Поспешно просмотрев прощальные письма Терезы, я понял, что ее самоубийство было не импульсивным актом, сделанным под влиянием эмоций, но хорошо продуманным и взвешенным решением. Перед тем как совершить этот ужасный шаг, мысленно уже покончив счеты с жизнью, она нашла в себе силы закрепить на окне флаг, о котором я упоминал выше, а затем аккуратно сложила на моем ночном столике деньги, которые предварительно взяла из банка.
Поскольку мне недоставало мужества для того, чтобы провести ночь в этой квартире, которая так неожиданно опустела, я сложил в чемодан прощальные письма Терезы, а также свои самые необходимые вещи, и пошел к знакомым, жившим на окраине Вены. В висках стучал один и тот же вопрос: как Тереза могла так со мной поступить? И так как она была единственной надежной опорой в моей изменчивой жизни,— как смогу я теперь, неожиданно лишившись ее, жить дальше? Это казалось мне невозможны!^. Я очень хорошо запомнил, каких чудовищных усилий стоило мне на несколько минут вернуться в наш дом, чтобы взять необходимые для похорон Терезы черный костюм и галстук.
Хотя в одном из своих прощальных писем Тереза выразила желание, чтобы другие семьи, жившие в нашем доме, не возлагали на ее могилу венков, все они тем не менее присутствовали на похоронах, и было очень много венков и цветов. Когда в кладбищенской часовне отслужили мессу по покойной, меня спросили, хочу ли я, чтобы открыли гроб. Я согласился Газ придал лицу Терезы необыкновенную свежесть, ее щеки были нежно-розового цвета. В гробу она выглядела как очень молодая женщина, погрузившаяся в спокойный сон.
Если близкий вам человек умирает естественной смертью, это всегда порождает чувство вины. И насколько же обостряется это чувство, если совершено самоубийство Так было и со мной Я жестоко упрекал себя в том, что, когда Тереза впервые заговорила о газе, я не поспешил немедленно обратиться в психиатрическую клинику — возможно, там ее смогли бы вылечить от депрессии. И мои мысли перескакивали к картине нашего приятного путешествия с Терезой в ее родной город Вюрцбург. Иногда Тереза вспоминала о Вюрцбурге, но никогда не выражала желания посетить еще раз этот город. Сейчас мне казалось, что такое путешествие могло бы развеять ее депрессию. А еще передо мной все время маячили воспоминания о Берлине, которые всегда были очень болезненны. Когда я оставил ее в то время, она стала меланхоликом; возможно, там следует искать и отправную точку всех ее депрессий. Правда, тогда у меня еще была возможность ее вернуть — сейчас судьба уже не позволила мне вновь спасти Терезу.
Но дадим слово самой Терезе. В одном из своих прощальных писем она пишет: «Я тысячу раз прошу тебя меня простить — я так больна телом и душой. Ты слишком много страдал, тебе придется пережить и это. Мои молитвы в вечной жизни защитят и успокоят тебя, с тобой останется мое благословение. Господь поможет тебе все преодолеть, время излечит все раны, сердце должно выдержать утрату всех тех, кто погребен в земле. Мне тяжело тебя покидать, но ты возродишься к новой жизни. У меня только одно желание: чтобы ты был счастлив — и это даст мне вечный покой. Не забывай меня; молись за меня. Мы еще увидимся…»
В другом прощальном письме Тереза дает мне практический совет. Она пишет: «Будь рассудителен, ничего не делай поспешно, но действуй лишь тогда, когда успокоишься. Позаботься о своем здоровье, постарайся не растратить наши сбережения, с тем чтобы в старости у тебя кроме твоей пенсии осталось еще что-нибудь. Я была бережлива лишь для тебя, я любила только тебя, все, что я делала — было от глубочайшей любви к тебе.
Внимательно все обдумай, прежде чем жениться вновь. Брак может означать твое счастье и спасение или — твой рок и разрушение. Ты должен найти экономную, работящую, добрую женщину, а не какое-то легкомысленное создание. Выбери женщину из хорошей семьи. Тогда ты сможешь завязать новые связи. Ты можешь обрести новую жизнь». Это письмо Терезы заканчивается мольбой последовать ее совету, с тем чтобы она могла обрести мир «там». Свое самоубийство Тереза пытается оправдать тем, что в любом случае через два или три года она бы умерла и что для меня будет легче, если это случится раньше, что позже перенести ее смерть будет для меня еще тяжелее.
В предложении, которое часто повторялось в этих письмах: «Я так больна телом и душой»,— справедливой была лишь вторая часть, так как Тереза не страдала никакой серьезной физической болезнью, а также не теряла в весе. Соответственно, я снова и снова задавал себе вопрос об истинной причине ужасного решения Терезы и о том, не побудило ли ее к этому вторжение Гитлера в Австрию, и если да, то с чем это было связано.
Однако зачем было отвечать на все эти вопросы, если самым страшным событием для меня стало то, что я совершенно неожиданно и навсегда потерял Терезу и что я не могу исправить того, что уже сделано?[19] Самым страшным для меня всегда оставалось то время, когда утром после пробуждения в мое сознание со всей отчетливостью врывался весь ужас случившегося.
Уже две недели я жил у знакомых в пригороде. Я более не хотел им надоедать, но, с другой стороны, я не был уверен, что смогу вернуться в мою опустевшую квартиру, ставшую для меня такой чужой. В результате я решил переехать в однокомнатную квартиру. Однако в то время в Вену прибывало столько немцев, что найти комнату стало проблемой. Наконец мне удалось кое-что подыскать. Это была мрачноватая .комната, окна которой выходили в узкий дворик, а мебель оставляла желать лучшего. Старые кресла раскачивались, когда кто-то на них садился, и в любую минуту могди рухнуть. Кровать с глубокой вмятиной скрипела и дребезжала при любом движении тела.
Моей хозяйке было лет семьдесят пять, и она оказалась настолько дряхлой, что иногда трудно было понять, о чем она говорит, или что-либо ей объяснить. Она доверительно мне рассказала, что часто ссорится со своим девяностолетним мужем, и из-за этого он постоянно живет на кухне. Я несколько раз встречал его в коридоре и был удивлен, что, несмотря на семейные не-урядицы, он очень дружески меня приветствовал и был в прекрасном расположении духа.
В доме, где мы раньше жили с Терезой, проживала также пожилая актриса, которая была уже на пенсии, и женщина, работавшая у нее горничной. Горничная, фрейлейн Габи, лет сорока с небольшим, заслужила в доме репутацию очень честного человека, всегда готового прийти ш помощь. Фрейлейн Габи было адресовано одно из прощальных писем моей жены, в котором она просила ее — в случае, если мне это потребуется,— помогать мне но хозяйству Соответственно, оставляя квартиру, ключи от нее я отдал фрейлейн Габи, попросив при необходимости приглядеть за ней
Через несколько дней после переезда в однокомнатную квартиру я заболел гриппом. Когда я лежал в постели с высокой температурой, хозяйка сообщила мне, что кто-то ко мне пришел и кочет со мной поговорить. Это была фрейлейн Габи, которая принесла из моей квартиры чистое белье. Этот визит был как будто ниспослан мне свыше, так как фрейлейн Габи немедленно начала заботиться обо мне и принесла мне лекарства из аптеки. Все время, пока я оставался в постели, она каждый день меня навещала.
Оправившись от гриппа, я начал снова ходить на работу Не .*наю, как у меня тогда хватало сил нормально выполнять мои обязанности Говорят, что время лечит раны Я ухватился за это высказывание и начал вначале считать дни, затем — недели, а потом и месяцы Приблизительно через четыре месяца я понял, что мое состояние не изменилось и что нельзя полагаться исключительно на время Я не знаю, как долго смог бы я еще находиться в таком состоянии, но тут на помощь мне пришел счастливый случай
Уже долгое время я не виделся с доктором Гардинер, так как, не имея свободного времени из-за своих занятий медициной, она прекратила брать у меня уроки русского языка. Я знал — уже не помню откуда — что доктор Гардинер переехала из своей старой квартиры, и мне была известна улица, а также номер ее нового дома. Однажды, когда я случайно проходил мимо этого здания, мне неожиданно пришла мысль нанести визит доктору Гардинер и рассказать ей о самоубийстве Терезы. К счастью, она оказалась дома вместе со своей четырехлетней или пятилетней дочерью, которую я видел впервые. Таким образом, я рассказал доктору Гардинер, что произошло. Наверное, моя история выглядела очень драматичной, потому что — как помню — я был ужасно возбужден и должен был поминутно прерывать свой рассказ из-за душивших меня рыданий. Вдруг у доктора Гардинер возникла спасительная идея: немедленно телеграфировать доктору Мак[20], у которой я успешно проходил анализ несколько лет назад, и организовать нашу встречу в Париже или Лондоне. Лучше идеи быть не могло, поскольку быстрое и радикальное изменение среды было единственным, что могло бы мне тогда помочь. Таким образом, я испытал настоящее облегчение при мысли о том, что смогу на время уехать из Вены, встретиться с доктором Мак и поговорить с ней о самоубийстве Терезы. Кроме того, теперь передо мной стояла задача, ради которой стоило потрудиться. Прежде всего, путешествие за границу я мог совершить лишь во время моего отпуска, который должен был начаться в августе, а сейчас была середина июля. И для начала я должен был получить две визы, что было в то время крайне тяжело, так как британское и в особенности французское посольства осаждались сотнями людей, стремящихся как можно быстрее уехать из гитлеровской Германии.
Поскольку я видел в этом путешествии единственный шанс улучшить свое психическое состояние, то был преисполнен решимости использовать все рычаги для того, чтобы получить если не обе, то хотя бы одну из виз. Однако вскоре выяснилось, что получить английскую визу было практически невозможно. Я сразу же написал княгине[21], умоляя ее прислать во французское посольство рекомендательное письмо. Лишь через несколько дней я получил от нее ответ, к которому было приложено рекомендательное письмо графу, занимавшему какой-то пост в Венском посольстве. Я нанес ему визит, и он пообещал мне сделать все возможное, чтобы я как можно скорее получил французскую визу. В следующий мой визит он как раз собирался уходить домой. Я попытался задержать его хотя бы на минутку, но он отозвал меня в сторону и уже на выходе сказал, что сейчас очень спешит, и мне надо зайти в другое время. Расстроенный, мгновение я стоял неподвижно, затем я заметил служащего посольства с кипой документов, окруженного несколькими людьми, которые что-то у него спрашивали в большом волнении. Очевидно, каждый из них хотел, чтобы его документ был представлен на рассмотрение соответствующему чиновнику в первую очередь. Мне также удалось приблизиться к служащему и убедить его — за сравнительно невысокое вознаграждение — выдать мне как можно скорее французскую визу. Несколько раз сказав, что он здесь ничем не может помочь, служащий затем смягчился и предложил мне зайти на следующий день. Когда я пришел, все было уже улажено, а служащий оказался на самом деле настолько честным человеком, что даже не захотел взять всю обещанную ему сумму. Он скромно попросил дать ему ровно столько, чтобы выпить за мое здоровье бутылочку вина.
Таким образом, за два дня мне удалось получить французскую визу и, согласно моему плану, я мог отправляться в Париж уже в первый день моего отпуска. Когда я выезжал из Вены, доктор Мак и доктор Гардинер находились уже в Париже. Прежде чем доктор Гардинер уехала из Вены, мы договорились с ней, что письмо с моим парижским адресом я оставлю для нее в Американском транспортном агентстве. Следовательно, сразу же по приезде в Париж я пошел в Американское транспортное агентство, где на лестнице по счастливой случайности встретился с доктором Гардинер и, таким образом, необходимость в письме отпала.
Так как доктор Мак остановилась во дворце княгини, мы с доктором Гардинер сразу же отправились туда. С княгиней я был уже знаком, поскольку мы встречались однажды в Вене у доктора Мак Сейчас, нанеся княгине короткий визит, я был препровожден к доктору Мак, которой излил все свои страдания
Я приходил к ней каждый день, всегда проводя у нее ровно час Остальное время я бродил по улицам Парижа, знакомясь также с отдаленными районами этого города, в котором я был уже пятый раз. Иногда я заходил в кафе, но никогда не заглядывал здесь в газеты, хотя международная политическая ситуация становилась все более напряженной и, кажется, приближалась к развязке Мое сознание было гак сказать «заблокировано», и я мог реагировать лишь на мысли, которые имели отношение к самоубийству Терезы или каким-либо образом были с ним связаны.
В Париже я несколько раз виделся также с доктором Гардинер Кажется, я дважды навещал ее в пансионе, а однажды взял с собой на прогулку в старый парк, природа которого, как представлялось, была оставлена в своем первозданном состоянии Меня удивило, что этот кусочек естественной природы смог выжить в гаком гигантском городе, как Париж.
Прошло десять дней, и доктор Мак сказала мне, что через два дня она собирается в Лондон. Предполагалось, что я последую за ней, однако у меня все еще не было английской визы. В связи с этим на следующий день доктор Мак отвела меня в Английское консульство в Париже. В противоположность Вене, здесь, за исключением нас, не было ни одного посетителя, и мы сразу же были приняты служащим консульства. К моему огорчению, он объяснил, что человек, «не имеющий государства» и решивший въехать в Англию, нуждается в личном разрешении от соответствующего министерства в Лондоне, а в подобных случаях визы обычно приходится ждать несколько недель. Я был уже почти уверен, что при таких обстоятельствах мое путешествие в Лондон так и не состоится. Следовательно, я был приятно удивлен, когда на следующий вечер получил телеграмму, сообщавшую, что разрешение из Лондона уже прибыло, и утром я должен быть в консульстве.
Позже доктор Мак рассказала мне, что по приезде в Лондон она сразу же отправилась в министерство, где по счастливой случайности встретила одного из высших функционеров, который был другом ее отца. Этот чиновник сразу же телеграфировал, чтобы мне без промедления была выдана британская виза.
Итак, я продолжил путешествие в Лондон. На корабле я чувствовал себя так, как будто каким-то образом мне удалось войти в новый мир и что меня окружали персонажи, пришедшие из романов Диккенса. Это было первым признаком того, что я начал наблюдать за событиями и замечать мир, существующий вокруг меня.
В Лондоне, как и в Париже, я каждый день посещал доктора Мак, а остальное время бродил по городу или прогуливался по самым красивым лондонским паркам. Между прочим, это был не первый мой визит в Лондон, так как перед первой мировой войной мы провели здесь несколько недель с моим двоюродным братом Григорием.
Что касается моего возвращения в Австрию, то все, что я запомнил, это путешествие из Парижа в Вену. Во время этой поездки поезд был почти пустым, а в моем купе находился всего лишь один пассажир, который сидел напротив меня. Этот джентльмен был из Ливана, и между нами вскоре завязался разговор. Он много рассказывал мне о своей стране и намекнул, что близок к правительственным кругам.
Когда я вернулся к себе в Вену, моя комнатка показалась мне еще более грустной и неуютной, чем до поездки в Париж и Лондон. Я уже договорился с мамой, которая жила в Праге у моего дяди, что она приедет в Вену и мы( вместе переедем в мою квартиру. Вскоре после моего возвращения обстоятельства позволили мне наконец съездить за мамой на вокзал Франца Иосифа и привезти ее домой. Ничто не мешало нам вернуться на мою прежнюю квартиру
Так как фрейлейн Габи продолжала жить в том же доме и уход за пожилой актрисой не доставлял ей особых хлопот, само собой получилось так, что она начала вести наше домашнее хозяйство. Скоро выяснилось, что лучшего выбора я просто не мог сделать. Несмотря на эти благоприятные условия — я имею в виду присутствие моей матери и такой образцовой экономки, каковой была фрейлейн Габи,— прошло не менее полутора лет, прежде чем я снова стал рисовать. В начале сентября 1939 года в окрестностях Вены я нарисовал пейзаж — первый со дня смерти Терезы. Возвратившись вечером в город, я купил газету, из которой узнал, что в этот день западные державы объявили Гитлеру войну.
Эпилог
В июне 1939 года я решил навестить брата Терезы Джозефа, жившего в Мюнхене, и привезти его дочери в память о тетке оставшиеся от Терезы драгоценности. Джозеф был на семь лет старше Терезы, и отношения между братом и сестрой носили несколько прохладный характер, поскольку они были совершенно разными людьми Такому добросовестному человеку, как Тереза» ее собственный брат казался едва ли не воплощением именно тех качеств, которые она особенно презирала: легкомыслия, отсутствия чувства долга, и, кроме того, в молодости у него было множество интрижек, с женщинами. Джозеф прекрасно выглядел и, вероятно, когда-то был очень красив.
Поскольку все, что рассказывала мне Тереза о своих испанских предках, казалось мне особенно интересным и несколько загадочным, я непроизвольно затронул эту тему и при встрече с ее братом
«Ваша бабушка была испанкой»,- сказал я Джозефу, который в первую минуту после этого сообщения выглядел несколько растерянным
«Испанкой» Это для меня новость. » Затем на его лице появилась улыбка, и он добавил: «Но, как утверждали, наша бабушка путалась с каким-то знатным баварским офицером»
Я был ошеломлен. Неужели возможно, что все, рассказанное мне Терезой о. своем испанском происхождении, было всего лишь продуктом слишком живого воображения, другими словами, фантомом, в который она в конце концов и поверила, Поскольку у меня не возникало никаких сомнений относительно испанских предков Терезы, я часто говорил себе, что свои чисто немецкие достоинства, такие как ответственность, прилежание, надежность, она стремилась воплотить в практику с настоящим испанским фанатизмом.
Итак, рядом с обычной уравновешенной Терезой, очевидно, существовала и другая Тереза, которая вела таинственную и романтическую жизнь. Поскольку этот мир Терезы был скрыт от окружавших ее людей, она, по-видимому, чувствовала потребность каким-то образом спроецировать романтическую часть своей натуры во внешний мир. Если у бабушки действительно был роман с .благородным баварским офицером, то в этом заключалось нечто авантюрное, что могло стать своеобразным отправным моментом для ее фантазий. Таким образом, в своем воображении она узаконила эту связь и превратила баварского офицера в испанца. Несложно объяснить, почему Тереза выбрала испанца, так как наиболее близка она была именно испанскому типу, что, конечно же, замечали многие.
Сейчас мне вспомнился также и странный взгляд Терезы, в ответ на мои слова о том, что она легко может подтвердить свое арийское происхождение, запросив материалы из своего родного города Вюрцбурга. Может быть, она боялась, что это разрушит рассказанную мне романтическую историю? Во времена Гитлера иметь немецкую бабушку было значительно лучше, чем испанскую, кроме того, Тереза всегда могла сказать, что власти Вюрцбурга, выдавшие ей информацию, допустили ошибку
Позже мне все-таки пришлось написать в Вюрцбург с целью получения некоторых фактов из биографии Терезы. Это было не раньше 1947 года — через девять лет после смерти Терезы и через несколько лет после того, как перестала существовать гитлеровская Германия. Поводом для запроса стало мое ходатайство о предоставлении австрийского гражданства. Хотя я представил властям документ о смерти Терезы, меня попросили все же написать в Вюрцбург и получить некоторые дополнительные сведения. Я совершенно не мог понять, зачем все это нужно, однако я написал в Вюрцбург и получил оттуда уведомление о том, что здание, в котором хранились документы, разрушено бомбежкой в ходе второй мировой войны
Среди прощальных писем Терезы одно было написано за целый год до ее смерти, и имело почти, то же самое содержание, что и последние письма. Очевидно, мысли о самоубийстве не давали ей покоя весь год, однако она не приводила их в исполнение.
Выше я уже упоминал о волне самоубийств, вызванных гитлеровской оккупацией Австрии Определенно, это сыграло свою роль в решении Терезы уйти из жизни- как известно, самоубийства заразительны Так было и в эпоху Гете, достаточно вспомнить о его книге «Страдания юного Вертера», это случается и в наши дни, когда, например, самосожжение в южном Вьетнаме становится объектом подражания в Чехословакии и других странах. Однако люди, убивавшие себя во времена Гитлера, находились под страхом уничтожения, чего нельзя было сказать в отношении Терезы. Тем не менее, она, очевидно, не смогла противостоять этому заразительному примеру.
Повторяющиеся в ее прощальных письмах уверения в том, что она желает только моего счастья и что я должен последовать ее совету, чтобы «там» она могла обрести спокойствие, были попытками оправдать свое самоубийство. Они говорят о чувстве вины, которое она при этом испытывала. Она знала, сколько страданий причинит мне ее роковой поступок.
Случай Терезы может служить доказательством существования инстинкта смерти, в том смысле, который вкладывал в это понятие Фрейд. Например, она рассказывала мне о том, что маленькой девочкой часто бегала на кладбище «посмотреть» на мертвых. Она часто говорила о том, что «никчемные люди себя не убивают» и что моя сестра Анна, которая также совершила самоубийство, была единственной из моих родственников, с кем Тереза могла бы найти, как подсказывало ей внутреннее чувство, общий язык
Когда Тереза принимала свое чудовищное решение, она находилась не только «по ту сторону принципа удовольствия», но и, так сказать, «выше земных вещей» В последние дни перед своей свободно избранной смертью она говорила о моей матери без озлобления, жалела ее и написала ей в качестве последнего «прощай» несколько дружеских слов примирения
Постскриптум переводчика
Не удивительно, что обычно превосходная память Человека-Волка при воспоминаниях о том периоде трагедий и стрессов иногда несколько его подводит, тем более, что писалось это тридцать лет спустя. Мне кажется, что некоторые ошибки в установлении определенных дат и фактов связаны именно с тем, что последние имели место непосредственно после самоубийства его жены.
Человек-Волк не искал меня после смерти Терезы, но случайно встретил на улице возле моего дома. Я жила как раз в том же районе, что и Человек-Волк, приблизительно в пяти минутах ходьбы от его дома. Мне кажется, мы встретились в первой половине апреля, может быть, немножко позже. Он зашел ко мне и рассказал о самоубийстве Терезы, точно так, как он описывает его в своих «Воспоминаниях». В то же время это было не первым его посещением. Я переехала сюда три или четыре года назад, и Человек-Волк заходил ко мне по крайней мере один или два раза в год, в связи с возобновлением страхового полиса той фирмой, в которой он работал. Его воспоминания о встрече с моей дочкой также несколько смещены во времени. В предыдущие годы он видел ее довольно часто — возможно, в последний раз, как он и вспоминает, в возрасте четырех или пяти лет. Однако 12 марта 1938 года, на следующее утро после заключения аншлюса, я вывезла ее из Австрии, куда она более не возвращалась. Тогда ей было почти семь лет.
Таким образом, длительный и бесконечно долгий период ожидания, «пока время излечит раны», продлился не четыре месяца, а несколько недель — до того времени, как мне удалось связаться с Рут Мак. Затем потребоваися определенный период времени, в течение которого Человек-Волк пытался привести в порядок необходимые для поездки документы. Это было связано не только с несколькими визитами во Французское и Британское консульства, где, насколько я помню, он пытался получить визы Ему пришлось бороться с многочисленными австро-германскими бюрократами, когда речь шла об оформлении его Nansen паспорт, о получении налоговой квитанции, которая требовалась для разрешения на выезд из Австрии, а также других печатей и разрешений из самых различных инстанций Память Человека-Волка разместила все это между серединой июля и августом, растянув ранний период безнадежности и отсутствия каких-либо конкретных планов от дня смерти Терезы до середины июля Эти даты, безусловно, нуждаются в корректировке, так как свое медицинское обучение в Вене я завершила приблизительно 15 или 20 июня, а через несколько дней уехала в Париж.
Эти детали я упоминаю лишь в интересах соблюдения большей точности Воспоминания Человека-Волка о 1938 годе во всех своих основных моментах являются точным и правдивым изложением
[КОНЕЦ КНИГИ]
Вернуться к ПЕРВОЙ ЧАСТИ:
Предисловие Мюриэл Гардинер
1886-1904. Введение
1905-1908. Бессознательная печаль
Вернуться ко ВТОРОЙ ЧАСТИ:
1908. Испанские замки
1909-1914. Переменчивость в решениях
СНОСКИ:
[13] Вероятно, речь идет о Sammlung kleiner Schriften zur Neurosenlehre, Vierte Foige, опубликованного в 1918 году, который включал в себя и «Из истории одного детского невроза».
[14] Курт фон Шушниг, канцлер.
[15] Речь идет о встрече Шушнига с Гитлером в Берхтесгадене 12 февраля 1938 г.
[16] Здание государственного радиовешания Австрии.
[17] «Storm, storm, ringing from the tower»
[18] «Deutschland, Deutschland uber alles».
[19] На немецком: class man das Geschehene eben nicht ungeschehen machen
[20] Рут Мак Брюнсвик.
[21] Княгиня Мари Бонапарт
Вернуться к ПЕРВОЙ ЧАСТИ:
Предисловие Мюриэл Гардинер
1886-1904. Введение
1905-1908. Бессознательная печаль
Вернуться ко ВТОРОЙ ЧАСТИ:
1908. Испанские замки
1909-1914. Переменчивость в решениях